Агабальянц Багдасар
Багдасар (Бодя) родился в 1902 (?01) году в Кизляре. По образованию — юрист. В конце 20-х годов переезжает в Ростов-на-Дону, затем, в годы войны, в Краснодар. После войны с братом Агабальянцем Гаспаром, его сыном Агабальянцем Эдуардом и своей женой Лидией Филипповой выезжает в Крым. Из Крыма, в рамках сталинской национальной политики, их, как армян, высылают в Прокопьевск (Сибирь). Жили в бараке в тяжелых условиях. Благодаря усилиям брата Агабальянца Геворга, и вмешательству Анастаса Микояна, удалось добиться их перевода в Новосибирск.
В 1950-х годах вместе с женой переезжает в Ростов-на-Дону.
Бодя скончался 10 июля 1971 года.
Будучи широко эрудированным человеком Бодя увлекается философией, портретной живописью, пишет стихи. По призванию — всеобщий утешитель, домашний адвокат, прекрасный сын и брат, необычайный фантазер и философ, пристрастный к женщинам и равнодушный к быту.
Лидия Клавдиевна Филиппова (1900-1993), жена Багдасара Агабальянца, первая русская в этой архаичной армянской семье. Дворянского происхождения, она училась в Москве в Институте благородных девиц, где, на балах, встречалась с императрицей Александрой Федоровной.
Первый ранний брак с графом Орловым был коротким — революция подтолкнула их к скоропостижному бегству во Францию. Она бежала с ним верхом на лошадях, но отстала в пути и осталась в России.
Своего второго мужа, Бодю, любила самозабвенно, была ему чрезвычайно предана, прощая и интеллигентную бедность, и неустроенность быта, и многочисленных женщин. К концу их общей жизни они обрели полнейшее взаимопонимание и умиротворение. Религиозная (православная), мечтательная, восторженная — Лида, по профессии адвокат, активный общественный деятель (в 1930-х избиралась депутатом Местного совета), прекрасно владела немецким и французским языками (до конца жизни читала на языках без словаря), была очень большим другом всей семьи Агабаловых, в особенности Виргуни.
После смерти Боди прожила 20 лет в Ростове, к концу жизни переехала в Шахты под опеку родных.
Умерла 3 апреля 1993 года.
по воспоминаниям Лидии Сергеевой (Агабальянц)
Из воспоминаний Марка Агабальянца
(предисловие к «Поэтической тетради Багдасара Агабальянца»)
Глубокое передается на расстоянии. Я понимаю это отчетливо, и вот почему. Мы пересеклись в жизни с дядей считанное количество раз. И то — в моем раннем детстве. Мне было 10 лет, когда его не стало. Казалось бы, много ли я мог извлечь из этих встреч? Но вот, с течением времени, я понимаю, как глубоко остался во мне этот человек. Я понимаю, насколько мы с ним были не только знакомы, но и близки! Иначе не объяснить то, что из воспоминаний моего детства, из небольшого количества того, что осталось в памяти, я прекрасно помню именно его — дядю Бодю. Я помню его маленькую проходную комнатку в Ростове-на-Дону, в которой, во время наших с мамой приездов, я спал на сундуке. Поразительно, что и сейчас, в моих воспоминаниях, эта комнатка представляется мне маленькой, вопреки устоявшимся представлениям из детства, когда «все деревья были большими».
Я понимаю, насколько мы с ним были не только знакомы, но и близки! Иначе не объяснить то, что из воспоминаний моего детства, из небольшого количества того, что осталось в памяти, я прекрасно помню именно его — дядю Бодю. Я помню его маленькую проходную комнатку в Ростове-на-Дону, в которой, во время наших с мамой приездов, я спал на сундуке. Поразительно, что и сейчас, в моих воспоминаниях, эта комнатка представляется мне маленькой, вопреки устоявшимся представлениям из детства, когда «все деревья были большими».
Улица вела к старой центральной площади города, во главе которой высился огромный храм. То есть, это была «дорога, ведущая к Храму»! Храм, правда, для моего тогдашнего подросткового атеистического сознания, большого значения не имел, но сейчас-то я понимаю, что этот мир, мир дядиной квартиры — весь был для меня той самой Дорогой. Иначе невозможно объяснить, почему из детства я, так пронзительно-отчетливо, вынес именно эти воспоминания.
Потом дяди не стало. Это было далеко — весть пришла в нашу семью в виде телеграммы, в жаркое ереванское лето. Мы стояли на тенистом балконе с видом на Арарат, и по телевидению шли скорбные репортажи о гибели трех космонавтов. Все как-то смешалось — библейская незыблемость, ежевечерний ветер, спускающийся с гор, всеобщая скорбь о нелепо погибших трех красивых, здоровых, молодых парнях, и наш личный семейный траур о навсегда ушедшем близком и дорогом человеке...
Бессмертье дяди началось. Он удивительно жил в рассказах домочадцев, в разговорах с его женой Лидой, продолжающей жить в оставленном им мире, среди пыли, годами не выветривающегося запаха табака, в голосах из старого лампового приемника с самодельно накрученной антенной, в этом автопортрете, который удивительно стал становиться похожим на оригинал. Меня уже не интересовал, ставший маленьким, мир под столешницей швейной машинки и, ежегодно приезжая к тете Лиде, я часами слушал ее бессвязные воспоминания «из былого». Задним умом жалею, что не стенографировал все эти разговоры, хотя мысли переполняли тетю с такой скоростью, что не только о записи, но и о последовательном изложении их не могло быть и речи!
Рассказы были обо всем и ни о чем. Просто образ, настроения, крупные штрихи на огромном холсте дядиной жизни, которые при близком рассмотрении даже не вырисовывались в какие-либо предметы. Тетя Лида так и говорила: «Дядя». И начинала рассказывать и рассказывать в восторженных тонах, перескакивая с темы на тему, то понижая голос в антисоветском, то с восторгом живописуя, делая многозначительные купюры! И все эти разговоры составляли образ дяди Боди — философа и поэта, художника и покорителя женских сердец, всеобщую поддержку и семейного утешителя, человека доброго, умного, справедливого.
Верно говорят, что человек талантливый — он талантлив во всем, он ведь талантливый Человек!