Авакян Эдуард

Из воспоминаний дочери Эдуарда — Зары Авакян:

«.... родители папы были известными в Ереване людьми.
Его отец, мой дед, Мкртыч Авакян, заведовал Аптекоуправлением города.
Немало добрых дел удалось совершить ему благодаря своим связям.
В юности Мкртыч не понаслышке столкнулся с трагедией армянского народа — геноцидом: в 1915 году, вместе со своей мамой, (моей прабабушкой), и братом они бежали от турецких палачей из Игдыра в Арташат, пройдя пешком дорогой смерти десятки километров.
Моя бабушка, папина мама, Зара Рубеновна, была родом из Лори и состояла в близком родстве со знаменитым армянским писателем и поэтом Ованесом Туманяном.
В Ереване она занималась траволечением, была уважаемым врачевателем в городе. Про возможности ее ходили легенды, имя ее до сих пор произносят с почитанием люди, которые родились благодаря ее чудодейственным сборам от бесплодия.
Эдик помогал матери — ходил по районам, поднимался в горы, собирал необходимые растения. Благодаря своему пытливому уму ему удавалось находить новые рецепты.
Разносторонние способности, увлеченность проявляли его возможности в разных областях — поэзия, история. А его затейливые веселые розыгрыши и сейчас вспоминают многие ереванцы.
Папе отпущена была очень недолгая жизнь. Пятьдесят четыре — разве это срок!
По сравнению с его огромным жизненным потенциалом и жизнелюбием, которые нес он в себе, еще не одно десятилетие он должен был бы оставаться с нами....»

Так я увидел Арарат.
Гора сопровождала посадку нашего самолета. Собственно, это было первое, что «показала» нам Армения, и мы уже смотрели на нее в иллюминатор, когда шасси еще не коснулись посадочной полосы. Но только теперь, когда в сторону Арарата посмотрел дядя и от того, как он посмотрел, я вдруг «увидел» гору. Тогда я еще не знал Библии. И тем более был не в курсе исторических перипетий, связывающих Арарат с Арменией и разлучающих ее с ней. И я не помню дословный комментарий дяди, но я точно знаю, что именно с этого момента я узнал, вернее, почувствовал, практически все! Я сразу же проникся величием седовласой вершины и с тех пор, несмотря на то, что эта гора стала сопровождать годы моего ереванского каждодневья, могущество влияния этой горы на мои чувства не померкло ничуть.
«Это — Арарат, — сказал дядя. — По-армянски — Масис. Маленький, слева — Сис, большой, справа — Масис». «Это здесь, в Армении?», — спросили мы. «Нет, — сказал дядя». И чуть-чуть помолчав, они с водителем, не сговариваясь, в один голос добавили: «Пока».
«А это — персики. Армянские персики, — показал он сады. — А с той стороны — виноград. Армянский виноград. А это — ереванское море». На море этот искусственный водоем не был похож, но Эдик так сказал, что не оставил место сомнениям — именно это и есть море. Есть, конечно, Черное море, наверное, и другие всякие моря есть, но это — Ереванское море! Водитель включился в игру и добавил: «Армянское Ереванское море»! «Это завод пива, — не останавливался дядя. — Армянское пиво. Там дальше на холме — коньячный завод. Армянский коньяк. Здесь ущелье реки Раздан. Армянское ущелье. С той стороны реставрируют церковь. Армянская церковь». Мы только и успевали смотреть во все стороны. «А это шун. Армянский шун». У моста, в тени ветвистого дерева, скрываясь от палящего солнца, стоял постовой милиционер, от скуки крутящий гаишный жезл на шнурке. Он внимательно посмотрел на дядю, проезжающего в такси, и дядя приветственно кивнул ему головой, а тот, улыбнувшись, помахал рукой вслед.
Только спустя время я понял, что все эти «знакомые», с которыми общался Эдик походя, здоровался, что-то спрашивал, перебрасывался репликами — были никакие не знакомые, а просто прохожие. И этих прохожих было очень много, практически все, кто попадался на его пути. И всех их он любил. Любил не «потому что» или «за что-то», а просто потому, что они есть, эти люди. Позже я понял (только понял умом, но, увы, не достиг) философскую глубину этой любви, вселюбви к прохожему человеку. Попутчик — он ведь близок уже тем, что оказался в одном месте с тобой. Здесь, пусть на маленьком жизненном этапе, но все же — здесь нам по пути. Позже я узнал и о том, что «шун» — означает собака. Хорошо ли, что дядя обозвал постового «собакой» и в то же время приветственно улыбнулся ему из окна автомобиля? Только зная Эдика можно понять, что он не обидел человека. Они оба служат — и собака, и милиционер. Разве есть что-то обидное в службе?

В этом он весь — Эдик! Шутка легко сменяла серьезную информацию, доброта сквозила во всем, и все было поглощено Арменией! Не навязчиво, не назидательно, без высоко поднятого вверх указательного пальца и глубокомысленно сдвинутых бровей! Просто он жил так, жил этой страной, этим городом, жил, даря любовь и делясь привязанностями. Запоминающиеся загородные вылазки, инициатором которых был, конечно же, он — Эдик, походы в ресторан, но не чтобы поесть, а чтобы почувствовать вкус еды на высоте зейтунского плато, поездки в горные села, встречи с людьми, вряд ли попавшими в энциклопедические справочники, но, безусловно, составляющими неотъемлемую часть Армении. Учебники истории, наверное, тоже могли бы снабдить какими-нибудь фактами о Ереване. Может, кстати, и более точными. Но привить любовь к городу, да не формулами и научными выкладками, а собственной силой любви — это дано было Эдику!

Фактов, говорящих о могуществе, ну или хотя бы, значимости Армении в истории человечества много, безусловно, много. Одно только перечисление имен знаменитостей, имеющих армянское происхождение, заняло бы не один лист печатного текста. А в соотношении с, в общем, малочисленностью самой нации — это, наверное, рекордный процент.... И армяне, по-крайне мере большинство из нас, делятся на тех, кто принижает национальное достоинство, делая упор на не лучшие качества людей, печально вздыхают о своей причастности к этому народу. И на тех, кто считает, что при таком количестве достижений на душу населения (а они видят только плюсы), они сами уже могут ничего не делать. Но все — и те, и другие — с гордостью, бия себя кулаком в грудь, будут перечислять славные имена и дела армянского народа. А Эдик, — он просто любил Армению! Почти молча. Оказывается, можно и так — любить, и все! Гордость его не распирала изнутри, не была лозунговой, кричащей на всех углах — «Мы, армяне!...». Она была тихой, скромной, умной, доброй. Эдик, как раз, из тех, кто что-то делал. Пусть не в государственном масштабе, так, чтобы «словом к потомкам...!», но в том, воистину незаменимом, необходимом, важном, каждодневном.

Мне жаль, что тогда у нас была такая большая разница в возрасте, и я не был ему достойным собеседником. Хотя, я думаю, что теперь, когда мы практически сравнялись в годах, мы можем понять друг друга и без слов...

Прошло много лет. Эдика давно нет с нами. Хотя нет, так эта мысль звучит совсем неправильно. Наоборот, теперь он всегда с нами. Он всегда со мной на тех улицах, по которым хожу я. Даже там, где мы с ним, казалось, никогда не пересекались — он, все равно, здесь рядом. Он обращает мое внимание на дома, проходящих людей, памятники, рассказывает о тех, про кого они, что-нибудь из истории, и вообще, всякие истории, смешные и не очень, но всегда очень добрые.
С конца восьмидесятых я работаю экскурсоводом по Еревану и Армении. Вожу русских людей по улицам нашего с Эдиком любимого города. Его города. Я говорю в микрофон, нещадно заставляя группу вертеть головами вправо и влево: «Это цветут армянские персики. Здесь — армянский виноград. Там — коньячный завод Армении. А это — завод армянского пива». «А это — армянский милиционер», — это уже добавляет Эдик. Я знаю это точно, потому что я молчал, а он сказал. Это кто-то сказал в микрофон, но не я, а кто же еще? Значит — он, Эдик. И непременно сказал, потому что все в автобусе повернули головы в сторону милиционера и засмеялись, а он улыбнулся нам и помахал рукой вслед.

И среди других бумаг нашли несколько стихотворений, написанных на простом тетрадном листе. Одно из них вдруг пронзило меня. Не знаю, почему именно это стихотворение. Но я прочитал его несколько раз (оно на армянском) и строчки, написанные его рукой, рукой Эдика, очень глубоко врезались в память.
И, так же, как в свое время он переводил для меня армянские слова, тексты, понятия, историю, обычаи, дух, город, страну, людей, мысли — я просто перевел эти его строчки. Это то самое малое, чем могу я ответить тебе, Эдик.
Алаверди...
Спасибо тебе.

(Из книги "Рассказы по памяти. Невыдуманные истории, записанные кое-как",

Марк Агабальянц, 2012г.)